Поднимите им веки: рецензия на фильм «Птичий короб»

23.12.2018
0
15 937
Эсхатологический эксгибиционизм
6/10

Как«сделать конец света снова великим» благодаря бестелесности опасности и ограничению базовых инстинктов.


За те несколько часов, что прошли между релизом фильма Bird Box на Netflix и моментом, когда я села его смотреть, я успела раза три наткнуться на рецензии в таблоидах, где Птичий короб» называли«B-movie». В категорию «Б» критики уже давно с легкостью записывают не только бедных родственников массового кино или высокобюджетные фильмы с элементами лажи (например, CGI-халтуру), но и любой фильм, логика которого отступает от мономифа. Особенно если фильм местами вообще алогичен; допрос с пристрастием, который благодаря бэдкомидиану практикуют уже все подряд, позволяет из любого фильма сделать «би» (pun intended), отпердолив его по чек-листу:

  1. А что эта сцена дает сюжету?
  2. Почему вот тот момент никак не объясняется?
  3. Где мотивация героя?

Но отступает от проторенной дорожки не только тот, кто не ориентируется на местности. Создателям «Короба» было что сказать: они сделали это в непретенциозной и местами комичной форме — и правильно сделали.

Bird Box оказался уязвим для добродушных тычков хоррор-комьюнити по нескольким причинам. Во-первых, это визуально бедный фильм - потому что концепция такая. Невидимые существа являют себя людям в образе их худших страхов, заставляя узревших в ту же минуту совершать самоубийство. Окружающие видят только массовый суицид, а потом и вовсе надевают повязки, чтоб не видеть ничего и не поддаваться галлюцинациям.

Максим Сорокин
Если на первых 20 минутах вы подумали «блин, да это ведь «Тихое место», но с другим ограничением органов чувств!», то нет, это не плагиат очень даже удачного фильма Джона Красински. Хотя ассоциация, конечно, верная. Над экранизацией книги Джоша Малермана работал сценарист «Прибытия» Эрик Хайссерер, так что работать над подачей необычных по меркам названного «мономифа» пришельцев ему не впервой. Со своей задачей он вроде как справился, хотя ключевой момент адаптации человека в ни разу не дивном новом мире — острый слух детей, привыкших к закрытым пространствам — он так и не показал. Явно ради желания сохранить у Мальчика и Девочки остатки человечности, мол люди остаются людьми. Этим он слегка понизил градус survival-элемента и дал зрителю чуть больше кислорода, чем это сделала книга. Логично, но фильм и так релизится на Netflix, можно было не бояться за кассовые сборы.

Отсюда проистекает «во-вторых»: и по меркам фантастики, и по меркам эсхатологического кино это смехотворный зачин. Некие потусторонние сущности витают в воздухе и уничтожают людей пачками, но в помещение проникнуть не могут (вы можете увидеть их только в окне или на камере наблюдения). То есть от чудовищного откровения можно отгородиться, заклеив окна газетой или натянув повязку. Это не вписывается в два возможных способа, которыми фантастика обычно работает с «негативным» откровением. Если такое негативное откровение — например, видение ада — желанно для героя, то ради него, как и ради «положительного» откровения, надо трудиться. Терпеть муки, терзать плоть, как в «Восставшем из ада», взывать: «сотона, приди». Если это нежеланное, навязчивое откровение, то оно не выбирает, какой из органов чувств атаковать. Хари в «Солярисе» выбивает двери и возвращается из космоса, куда ее отправляет галлюцинирующий Кельвин. Если бы он закрыл глаза и заткнул уши, она бы не исчезла. Влезь герои «Горизонта событий» в камеры депривации — кошмары их все равно достали бы.

А демоны «Птичьего короба» бессильны перед стенами и слепыми — так что это вовсе не страшный суд, а, скорее, самоуправство каких-то космических трикстеров. Они могут влезать в душу лишь через сетчатку. Они играют в эсхатологический эксгибиционизм: тычут своими формами в лица и окна — но можно от них отвернуться (и наоборот, для контакта с ними достаточно открыть жалюзи). Будучи столь ограниченными правилами игры, они берут на вооружение пациентов психиатрии, которые способны выносить их вид (мол, эти поехавшие уже такого дерьма навидались, что при первом вторжении похитителей тел запишутся к ним добровольцами), и те призывают выживших «узреть», срывая с них повязки. Отставив детектор психофобии, стоит вот на что обратить внимание: чума, которая стирает человечество с лица земли, становится в хоррорах все бесплотнее и избирательнее. Survival horror всегда был именно телесным столкновением с ужасным: а телесность — это не только возможность увидеть, ощупать, выследить, напасть самому, быть съеденным, стать костью в горле твари. Это еще и возможность стать ею буквально (как при зомби-апокалипсисе), притвориться ею (как в «Войне миров») или представить себя ею и содрогнуться - как в историях о «космическом ужасе».

Максим Сорокин
Титулованный режиссер Сюзанна Бир собрала для фильма внушительный каст, но использовала его ресурсы до ужаса странно. С одной стороны, мы имеем абсолютно удачную Сандру Баллок на главной роли — сильные, порой грубые и прямолинейные женщины явно ее типаж. Но когда Сару Полсон вводят для пары абсолютно проходных сцен, а Джона Малковича ставят выполнять госзаказ на язвительность и цинизм ради самого цинизма — это абсолютно нелепо. С начала фильма зритель знает, что все остальные герои — сколько бы их ни было в кадре — являются расходниками. Их не обязательно раскрывать, достаточно лишь сдобрить минимальным набором обязательных реплик. Здесь можно было бы лучше их проработать, но режиссер и сценарист попросту решили, что «они ж известные, и так пойдет».То, что не случилось провала, вовсе не значит, что все хорошо.

В«Птичьем коробе», как и в неоценимо значимом для жанра «Оно следует за тобой», контакт с «ним» ограничивается погоней и смертью. (Одержимые марионетки, которых «оно» использует как своих рекрутеров и пророков, не считаются, поскольку их контакт с потусторонним показан не как нуминозное откровение, выжигающее жертве плату, а так, словно сущности используют существующий баг в системе этих несчастных, найдя ему полезное для себя применение.)

В жанровом кино такое отсутствие взаимного проникновения (pun снова-таки intended) ставит ужас происходящего под сомнение. Без заворачивания людей в коконы, без лавкрафтианского внушения им, что «мы-де одной крови (или слизи)», без мутаций и поедания людей с причмокиванием, космические эксгибиционисты остаются в довольно идиотском положении. Окей, вы показали матушке-Земле свое оружие — и это все, на что вы способны?

Символического соития, без которого почти невозможно вообразить сверхъестественный сурвайвал-хоррор, не происходит, поэтому-то «Птичий короб» и показался многим таким пустым, бессмысленными прятками на выживание. Между тем, пьяный герой Джона Малковича произносит фразу, которую можно приписать и авторам фильма: «Мы снова делаем конец света великим». Ключевое здесь — не наличие трамповского каламбура. А то, что «великим» в XXI веке — веке коммуникации — может быть только такой апокалипсис, который нельзя отрефлексировать. Ни в рамках религиозной эсхатологии, ни в рамках частной жизни (видения каждого героя персональны, так что ни мы, ни остальные герои не знают, чем его ударило). На экране появляется название «Апокалипсис» — и сразу «The End». Не построишь теорию, не попросишь в фейсбуке рекомендации (вообще удивительно, насколько по меркам современной увлеченности десктоп-фильмами «Птичий короб» отстал в плане пренебрежения к интернету.

Шутки шутками, но это и правда сильная сторона фильма. Когда ЕБАНЕТ, мы не будем вместе с Илоном Маском и топовыми философами искать пути спасения на конференции TED в подземном бункере: мы будем плыть на ветхой лодочке к речным порогам, с ветхой повязочкой на глазах. Да, с повязочкой, которую может смыть или сдуть в любой момент, а не в каких-нибудь очках для ныряния, покрытых пигментом Vantablack. А кому не страшно от повязочки, тот дурак.

23.12.2018
0
15 937

Marina Moynihan Страница автора в интернете

Фантастическое кино - это всегда кино политическое. Оно популярное и подрывное, а значит, опасное. (Жан Роллен)